Я помню, раньше мой друг Вовка был выше. А сейчас такой, как все. Ну, или почти как все. Он был кумиром моего детства. Мы жили в одном дворе, в одном доме и даже на одной лестнице. Вовка был старше меня почти на десять лет. Согласитесь, колоссальная разница в возрасте и росте, когда тебе всего десять. Он постоянно организовывал вокруг себя сверстников и нас, юнцов. Играл с нами в футбол, хоккей, устраивал дискотеки, возил загорать на карьеры недалеко от Пулковских высот. Около девяти часов вечера мы выходили избранной компанией из трех-четырех человек во двор и гуляли. Мы нарезали круги по дорожке по периметру двора. Не спеша, в течение двух часов.
Наш Двор знаменит на весь микрорайон, другого такого в околотке нет. Представьте себе прямоугольный участок земли размером метров триста на сто пятьдесят, обрамленный со всех сторон смесью из пяти- и семиэтажных сталинских и брежневских домов. Внутри никакой застройки, если не считать трансформаторную будку, — только детские площадки и футбольное поле за сеткой. Были также самопровозглашенные пешеходные дорожки, деревья, кусты и помойки в виде плохоогороженных площадок с мусорными баками. Во всех остальных рядом расположенных дворах посредине обязательно располагалось здание — то садика, то школы, то паспортного стала, то отдела милиции, то еще какой-нибудь дряни. А наш Двор был пустой и весь в распоряжении жильцов, бродячих котов, местных алкоголиков и дворника дяди Леши. Ходила местная легенда, что Двор не подлежит застройке из-за некой секретной коммуникации, расположенной под ним в земле. Коммуникация эта относилась к оборонному предприятию, на монументальное здание которого можно было наткнуться тут же по выходе из Двора. Уж не знаю, правда это или нет, но иногда по вечерам из-под земли и впрямь шел какой-то гул. Может, это испытывали какой-нибудь фотонный реактор нового поколения, а может, это был звук от поездов метро. Станция метро располагалась в семи минутах ходьбы. Но все это лирика, а важным было то, что Двор был большой, открытый, широкий и... весь наш.

Зимой по вечерам мы играли в хоккей. Воротами служили ящики, взятые из штабелей у заднего входа овощного магазина. Особенно у нас ценились ящики из-под апельсинов. Они были сделаны из тонкой фанеры, которая звонко резонировала от удара теннисного мячика, отмечая каждый забитый гол. Вернее, мы играли не теннисным (они впитывали влагу, быстро истрепывались и стоили дорого), а маленькими резиновыми мячами. Ледовой ареной была засыпанная снегом асфальтовая площадка, а в роли коньков выступали валенки. Клюшки были настоящими. Хотя часть из них были самодельными. Больше всего мучений с клюшкой было у меня. В хоккей я играю как левша, и мне была нужна клюшка с загибом в другую сторону. В Советском Союзе загибы в другую сторону, в том числе и на клюшках, не приветствовались, поэтому достать такую часть хоккейной экипировки было непросто.
Однажды отбитый мною мячик улетел в сугроб на краю площадки, и я ринулся откапывать его, усердно разбрасывая во все стороны снег. Нужно было добыть мяч первым и бежать к воротам соперника. Когда я наконец докопался до него и развернулся в сторону игрового поля, передо мной стоял Вовка — с прямой спиной, весь засыпанный снегом. Помню блестящие у него на шапке и на лице в лучах фонарей снежинки. Ужас сковал меня. Отделался я легким пинком.
По выходным мы играли в футбол. Как я уже говорил, во Дворе было гравийное футбольное поле, огороженное сеткой. Сетка была местами рваная. Мы ее чинили, свинчивая проволокой. Матчи продолжались часа по два с половиной и были очень интенсивными. После них мне едва хватало сил дойти до дома и лечь в кровать. Очень важно было не остановиться на лестнице еще поболтать. В этом случае если сел на подоконник, то заставить себя подняться с него было ужасно трудно. Особенно зимой, когда пригреешься на батарее.
После зимы наступало лето, и во Дворе зацветала черемуха. Ее запах до сих пор для меня — запах детства.
Потом мы выросли. Я вырос, а Вовка остался таким же, как был. По крайней мере по высоте.
И гул из-под земли прекратился. Наверное, там все-таки испытывали фотонные реакторы. Иначе как объяснить тот факт, что он пропал. Или, может, я его перестал слышать, потому что вырос и мои уши стали дальше от земли. Или просто мы перестали гулять по двору по вечерам с друзьями и прислушиваться. Не знаю. Знаю одно: Вовка, конечно, раньше, может, и был выше, но он остался таким же моим другом, как в детстве. Большим другом.